До второй половины XIX века военные суды не являлись постоянно действующими органами, а создавались командованием из числа строевых офицеров для рассмотрения конкретных уголовных дел.
Одним из таких дел, рассмотренных военным судом в Санкт-Петербурге, явилось дело о дуэли офицера гвардии Дантеса с камер-юнкером Пушкиным.
Известно, что роковая дуэль состоялась 27 января 1837 г. Уже на следующий день командир Отдельного Гвардейского корпуса (в него входил и кавалергардский полк, в котором служил Дантес) генерал-лейтенант Бистром в рапорте на имя Николая I, поданном по команде через военного министра, сообщал о случившемся. 29 января военный министр граф А. И. Чернышев объявил Бистрому высочайшую волю по этому вопросу. В специальном отношении на имя командующего корпусом говорится:
“ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР, по всеподданнейшему докладу… о дуэли, происшедшей 27 числа сего Генваря, между Поручиком… Бароном Де-Геккереном и Камергером Пушкиным, — ВЫСОЧАЙШЕ Повелеть соизволил: судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ими окажутся лица иностранные, то не делая им допросов, и не включая в сентенцию Суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности…”. А поскольку было известно, что Пушкин умер, то в приговоре суда следовало объяснить, «к какому бы он за поступки его наказанию по законам подлежал».
В тот же день, то есть 29 января, Бистром и начальник штаба корпуса генерал-адъютант Веймарн направили по инстанции распоряжение командиру Гвардейского Резервного кавалерийского корпуса (приданного Отдельному Гвардейскому корпусу) генерал-лейтенанту Кноррингу:
«Объявив сего числа в Приказе по Отдельному Гвардейскому корпусу, о предании военному суду Поручика… Геккерена за бывшую между ним и Камергером… Пушкиным дуэль, предлагаю Вашему Превосходительству приказать: суд сей учредить при Л. Гв. Конном полку Презусом суда назначить Флигель-Адъютанта, Полковника того же полка Бреверна I-го, а ассесорами (т. е. членами суда. — А. Н.), Офицеров по усмотрению Вашему. Комиссии военного суда вменить в непременную обязанность открыть, кто именно были посредниками (секундантами) при означенной дуэли и вообще кто знал и какое принимал участие в совершении или отвращении оной. Дело сие окончить сколь возможно поспешнее».
30 января Кнорринг во исполнение этого документа предписал “учинить надлежащее распоряжение” начальнику Гвардейской Кирасирской дивизии генерал-адъютанту Апраксину, а тот 31 января — командующему 1 Гвардейской Кирасирской бригады генерал-майору Мейендорфу, и уже последний на следующий день окончательно конкретизировал и выполнил царскую волю. В предписании “Лейб Гвардии Конного полка господину Флигель-Адъютанту Полковнику и Кавалеру Бреверну” командир бригады уточнил:
«…составляя Комиссию назначаю Ваше Высокоблагородие Презусом, Ассесорами же: Ротмистра Столыпина, Штабс-Ротмистра Балабина, Поручиков: Анненкова, Шигорина, Корнетов: Чичерина, Осоргина, а для производства дела Аудитора Маслова…».
На следующий день, то есть 2 февраля, Мейендорф в качестве следователя по делу назначил полковника этого же полка Галахова.
Каковы характеристики тех, кому досталась нелегкая ноша выступить судьей по делу о дуэли, выпала обязанность дать оценку преддуэльного поведения гениального поэта и вынести в отношении него посмертный приговор?
Презус (председатель) военно-судной комиссии.
А.И. Бреверн начал службу в полку корнетом в 1817 г. Участвовал в польской кампании 1831 г. В 1833 г. произведен в полковники. В 1835 г. — флигель-адъютант. В 1839 г. — командир Финляндского драгунского полка, с 1843 г. — генерал-майор. Первый боевой орден (Св. Владимира 4 степени) получил за участие в подавлении восстания декабристов. За подавление польского мятежа получил бант к этому ордену, а чуть позже орден Св. Станислава 3 степени.
Как видно из дошедших до нас кратких сведений о биографиях остальных членов военно-судной комиссии, все они были типичными представителями гвардейского офицерского корпуса своего времени (не лучше и не хуже других), ничем себя особенно ни до процесса по делу о дуэли, ни после него не проявившие. Служебную карьеру, кроме Бреверна, сумели сделать (дослужились до генералов и флигель-адъютантов) лишь Галахов и Анненков.
Следует отметить, что Галахов был лично знаком с Пушкиным. Об этом свидетельствует, например, одно из авторских примечаний к восьмой главе “Истории Пугачева”. В нем Пушкин благодарит будущего следователя по делу о его дуэли за передачу ему документов о пугачевском бунте, находившихся в архиве деда Галахова.
Заслуживает интереса и фигура И. В. Анненкова — родного брата известного литератора и мемуариста П.В. Анненкова, первого биографа и посмертного издателя сочинений Пушкина. И.В. Анненков впоследствии и сам был не чужд литературных занятий. Им, например, была написана четырехтомная история конногвардейского полка, в которой, однако, о суде по делу о дуэли Пушкина не упоминается.
Итак, как было отмечено, состав военного суда был сформирован. Дело над поручиком Кавалергадского Ея Величества полка бароном Геккереном, камергером двора Его Императорского Величества Пушкиным и инженером-подполковником Данзассом за произведенную первыми двумя между собою дуэлью, а последний за нахождение при оной секундантом» было начато 3 февраля (по старому стилю) 1837 года.
Первое заседание суда состоялось в казармах полка на квартире Бреверна. Из протокола: “Во время сего присутствия господин презус объявил, для чего собрание учинено, потом уговаривал всех, обретающихся в суде, дабы при отправлении начинающегося дела напамятовали свою совесть и, что в суде случится, хранили б тайно и никому, кто б он не был, не объявляли”.
Военному суду были преданы поручик Геккерн-Дантес, Александр Пушкин и его секундант Константин Данзас. Секундант Дантеса, д"Аршиак, в это время уже был за пределами России.
После сформирования состава суда священник Алексей Зиновьевский привел судей к присяге (“для напоминания прочтена для тех, кто был пред сего в судах – а корнеты к оной приведены”): “Мы, к настоящему воинскому суду назначенные судьи, клянемся всемогущим Богом, что мы в сем суде в прилучающихся делах ни для дружбы или склонности ни подарков, ни дачей, ниже страха ради, ни для зависти и не дружбы, но только едино по челобитию и ответу, по его императорского величества всемилостивейшего государя императора воинским пунктам, правам и уставам приговаривать и осуждать хощем право и нелицемерно, так как нам ответ дать на Страшном суде Христосовом; в чем да поможет Он, нелицемерный Судья”.
Действия Пушкина и Дантеса квалифицировались по _Воинскому сухопутному уставу _1715 года. Согласно артикулу (ст.) 139, “все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтобы никто хотя б кто он не был, высокого или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хотя другий кто, словами, делом знаками или иным чем к тому побужден и раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызвать, ниже на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно как вызыватель, так кто и выйдет, имеет быть казнен, а именно, повешен, хотя кто из них будет ранен или умерщвлен или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить”.
Секунданта поэта, Данзаса, обвинили по артикулу 142 – в том, что не донес “заблаговременно начальству о предпринимаемом ими злом умысле и тем допустил совершиться дуэли и самому убийству”.
Во время исследований причин, приведших к дуэли, аудитор настаивал на допросе вдовы поэта относительно ее переписки с Дантесом. Однако галантные лейб-гвардейцы сочли дело о дуэли “довольно ясным” и решили обойтись без показаний, “дабы без причин не оскорблять г-жу Пушкину требованием изложенных в рапорте аудитора Маслова объяснений”.
Дантеса допрашивали у него на квартире. Ранее он подвергся медицинскому освидетельствованию старшим лекарем лейб-гвардии Конной артиллерии Стефановичем. К делу приобщены результаты осмотра Дантеса, в частности, описание характера ранения: “Пулевая проницающая рана на правой руке ниже локтевого сустава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии, раны простые, чистые без повреждения костей и больших кровеносных сосудов”. “Больной жалуется также на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию, хотя наружных знаков контузии незаметно”. Штаб-лекарь полагал, что поручик “может содержаться на гауптвахте в особой, сухой и теплой комнате, которая бы, следовательно, ничем не отличалась в отношении к его здоровью от занимаемой им теперь квартиры”. Однако суд не стал избирать меру пресечения в виде содержания на гауптвахте, которая была принята в отношении Данзаса.
Дантес, признав себя виновным в вызове, отрицал причастность свою или своего приемного отца к “диплому рогоносца”. Он показал, что присылал жене Пушкина книги, билеты в театр, записки и оказывал некоторые знаки внимания, которые могли быть истолкованы Пушкиным как ухаживание за его женой. Однако с его стороны это были “дурачества”, которые не могли дать повод для написания столь оскорбительного письма его отцу.
Из показаний поручика барона Геккерена (Дантеса) при допросе военного суда 6 февраля 1837 года:
«Зовут меня Георгий Барон Д. Геккерен, от роду имею 25 лет, воспитан я во Французском королевском военном училище. Веры римско-католической. …Дуэль учинена мною с камергером Двора Его Императорского Величества Пушкиным 27-го числа минувшего января в пять часов пополудни, за Выборгскою заставою близ Новой Деревни в Роще за комендантскою дачей, на пистолетах. Причина же, побудившая меня вызвать его на оную, следующая: в ноябре месяце 1836 года получил я словесный и без причинный камергера Пушкина вызов на дуэль, который мною был принят. Спустя же некоторое время камергер Пушкин без всякого со мною объяснения словесно просил Нидерландского посланника барона Д. Геккерена передать мне, что вызов свой он уничтожил, на что я не мог согласиться потому, что, приняв беспричинный вызов его на дуэль, полагал, что честь моя не позволяет мне отозваться от данного ему мною слова. Тогда камергер Пушкин по требованию моему назначенному с моей стороны секунданту, находящемуся при Французском посольстве Гр. Д. Аршиаку, дал письмо, в коем объяснял, что он ошибся в поведении моем, и, что он более еще находит оное благородным и вовсе не оскорбительным для его чести, что соглашался повторить и словесно. С того дня я не имел с ним никаких сношений кроме учтивостей. Января 26-го Нидерландский посланник барон Геккерен получил от камергера Пушкина оскорбительное письмо, касающееся до моей чести, которое якобы он не адресовал на мое имя единственно потому, что считает меня подлецом и слишком низким. Все сие может подтвердиться письмами, находящимися у Его Императорского величества»…
Затем был допрошен Вяземский, которому секунданты с обеих сторон письменно сообщили о том, как дуэль проходила и какие события ей предшествовали.
Данзас, допрошенный дважды, показал, что “Пушкин 27-го прошлого января, в присутствии секунданта со стороны де Геккерена виконта д"Аршиака, объявлял ему, что господа Геккерены <…> даже после оной свадьбы (свадьба Дантеса с сестрой жены Пушкина) не переставали дерзким обращением с женой его в обществах давать повод к усилению мнения, поносительного для его чести и жены; сверх того, присылаемы были к нему безымянные письма, относящиеся также к оскорблению их чести, в присылке коих Пушкин также подозревал господ де Геккеренов”. Из письма, писанного камергером Пушкиным к барону Д. Геккерену 26-го января 1837 года:
«Господин барон, позвольте мне изложить вкратце все случившееся, поведение Вашего сына было мне давно известно, и я не мог остаться равнодушным.
…Подобно старой развратнице вы сторожили жену мою во всех углах, чтоб говорить ей о любви вашего незаконного рожденного сына, и когда больной венерической болезнью он остался дома, вы говорили, что он умирал от любви к ней… Я… не могу позволить, чтобы сын ваш после своего отвратительного поведения осмелился обращаться к моей жене и еще менее того говорил ей казарменные каламбуры и играл роль преданности и несчастной страсти, тогда как он подлец и негодяй. Я вынужден обратиться вас просить окончить все эти проделки, если вы хотите избежать новой огласки, пред которой я верно не отступлю.
Имею честь быть, господин барон, ваш покорный и послушный слуга. А. Пушкин».
Из письма, писанного графом Д. Аршиаком, который был свидетелем дуэли, к князю Вяземскому:
«…прибыли мы на место свидания, весьма сильный ветер, который был в то время, принудил нас искать прикрытия в небольшом сосновом леску… Когда барьеры были назначены шинелями, когда пистолеты были взяты каждым из них, то полковник Данзасс дал сигнал, подняв шляпу. Пушкин в то же время был у своего барьера, когда барон Геккерен сделал 4 шага из 5, которые ему оставались до своего места. Оба соперника приготовились стрелять. Выстрел раздался. Господин Пушкин был ранен, что он сам сказал, упал на шинель, которая была вместо барьера, и остался не движим лицом к земле. Секунданты приблизились, он до половины поднялся и сказал: «Погодите». Оружие, которое он имел в руках, было покрыто снегом. Он взял другое… Г. Пушкин, опершись левою об землю, прицелил твердою рукою, выстрелил. Недвижим тех пор, как выстрелил, барон Геккерен, раненый, также упал.
Рана Г. Пушкина была слишком сильна, чтобы продолжать, дело было окончено. Снова упавший после выстрела, он имел раза два полуобморока, и несколько мгновений помешательства в мыслях.
Он совершенно пришел в чувства и более их не терял.
В санях, сильно потрясаем во время переездки более половины версты, по самой дурной дороге — он мучился не жалуясь… В продолжении всего дела спокойство, хладнокровие, благородство с обеих сторон были в совершенстве».
19 февраля 1837 года военный суд вынес приговор: “Комиссия военного суда, соображая все вышеизложенное, подтвержденное собственным признанием подсудимого поручика барона Геккерна, находит как его, так и камергера Пушкина, виновными в произведении строжайше запрещенного законами поединка, а Геккерна и в причинении Пушкину раны, от коей он умер, приговорила подсудимого поручика Геккерна за таковое преступное действие по силе 139 артикула Воинского сухопутного устава и других, под выпиской подведенных законов, повесить, каковому наказанию подлежал бы и подсудимый камергер Пушкин, но как он умер, то суждение его за смертью прекратить. Впрочем, таковой приговор представляет (комиссия) на благоусмотрение высшего начальства”.
Приговор докладывался вверх по начальству;
Приговор военного суда представлялся на ревизию также командованию частей, в состав которых входил полк, где служил Дантес. Вот мнение командира полка генерал-майора Родиона Гринвальда:
“По делу сему и по собранным судом сведениями оказывается: что подсудимый поручик барон де Геккерн в опровержение возведенного на него Пушкиным подозрения относительно оскорбления чести жены его никаких доказательств к оправданию своему представить не мог, равномерно за смертью Пушкина и судом не открыто прямой причины, побудившей Пушкина подозревать барона де Геккерна в нарушении семейного спокойствия; но между прочим, из ответов <…> де Геккерна, видно, что он к жене покойного Пушкина, прежде нежели быть женихом, посылал довольно часто книги и театральные билеты при коротких записках, в числе оных были такие, коих выражения могли возбудить Пушкина щекотливость, как мужа”.
_И далее: “Военный суд <…> на основании законов приговорил как его <…>, так и секунданта, бывшего со стороны умершего Пушкина, инженер-подполковника Данзаса, к виселице. Но я, применяясь к монаршему <…> милосердию, простирающемуся ко всем впадшим в преступление, и принимая во уважение молодые, его поручика барона де Геккерна, лета и то обстоятельство, что он, будучи движим чувствами сына защищать честь оскорбленного отца своего (хотя сему, быть может, сам был причиной), и чрез то имел несчастье подпасть под строгий и справедливый гнев правосудия. За каковой поступок мнением моим полагаю: лишив его <…> всех прав российского дворянина разжаловать в рядовые с определением в дальние гарнизоны на службу. Подполковника же Данзаса, коему предстоял еще случай прекратить таковую дуэль донесением по начальству, но он сего не исполнил и тем допустил совершиться оной и самому убийству, хотя следовало бы и его подвергнуть равному наказанию, но, принимая во уважение долговременную и беспорочную сего штаб-офицера службу, бытность его в походах и полученную во время сражения противу турок пулей рану, не лишая его дворянства по лишению орденов и золотой полусабли с надписью “За храбрость”, разжаловать в рядовые впредь до выслуги с определением в армейские полки”. “Впрочем, сие мнение и участь подсудимых имею честь предать на благорассуждение и решение высшей власти”, – _заканчивает командир полка.
В свою очередь, начальник Гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютант Степан Апраксин также нашел “сентенцию военного суда, коей она осудила поручика барона Геккерена и подполковника Данзаса <…>, подлежащими в силу 139-го и 140-го артикула воинского Сухопутного устава, казни виселицей – правильной”. Но, с отсылкой на “монаршее милосердие”, предложил лишить Геккерена чинов и дворянства, разжаловать в рядовые впредь до отличной выслуги [возможность за отличия вернуть офицерское звание]. А для Данзаса, который “был введен в сие дело внезапно и который имел надеждой и первым желанием помирить противников, равно принимая в соображение его девятнадцатилетнюю отличную службу, нахождение в войнах с персианами и турками и полученную им в сей последней рану” генерал полагал достаточным, “не лишая кровью его заслуженных почестей, продержать в крепости четыре месяца и потом обратить по-прежнему на службу…”.
Апраксину вторит, иногда просто целыми фразами, и командующий Первой гвардейской кирасирской бригадой генерал-майор Егор Мейендорф, который нашел “виновным Геккерна в произведении с Пушкиным дуэли, в причинении ему самой смерти, за что он, по строгости воинского Сухопутного устава артикула 139, подлежит и сам смерти”._ “Но, соображаясь с милосердием государя императора ко всем впадшим в преступление, я полагал бы, достаточным лишить его чинов и дворянства, разжаловать в рядовые без выслуги и потом определить в Кавказский отдельный полк”._ Правда, в выслуге он Дантесу все же отказал. Строже он обошелся и с Данзасом, которого, не смотря на то, “что он прежде служил беспорочно, был в походах и получил рану” генерал предложил “воздержать в крепости в казематах шесть месяцев”.
Командир Гвардейского кавкорпуса Кнорринг, старательно копируя мнения других военачальников от кавалерии (или они его?), согласился, что Дантес “подлежит, на основании статей 352, 332, 82 и 173 Свода уголовных законов, строгому наказанию”. “Но в уважение того, что он решился на таковое строго законом запрещенное действие, будучи движим чувствованиями сына к защищению чести оскорбленного отца, я мнением моим полагаю разжаловать его в рядовые впредь до отличной выслуги, с преданием церковному покаянию (Дантес – католик), выдержав притом в крепости шесть месяцев в каземате”. Что касается Данзаса, то командир кавкорпуса присоединился к мнению Апраксина и других генералов и предложил “оштрафовать его содержанием в крепости четыре месяца на гауптвахте и потом обратить по-прежнему на службу”. Свою ревизию приговора он завершил уже знакомой фразой: “Впрочем, таковое мнение мое передаю на благоусмотрение высшей власти”.
Из общего ряда несколько выбивается мнение командующего Отдельным гвардейским корпусом генерал-адъютанта Карла Бистрома: "… я мнением моим полагаю поручика Геккерена, лишив чинов и заслуженного им российского дворянского достоинства, определить на службу рядовым в войска Отдельного кавказского корпуса вплоть до отличной выслуги; предварительно же отправления его на Кавказ выдержать в крепости, в каземате шесть месяцев, так как относительно его нет ввиду никаких заслуживающих снисхождения обстоятельств, ибо письмо камергера Пушкина к посланнику барону Геккерну с выражениями весьма оскорбительными для чести обоих Геккернов, при строгом воспрещении дуэли не могло давать права на таковое противозаконное самоуправие. <…> Впрочем, всякое рассуждение о сем письме без объяснения Пушкина было бы одностороннее, и в особенности, если взять в соображение, что заключающаяся в том письме чрезвычайная дерзость не могла быть написана без чрезвычайной же причины, которая токмо слабо объясняется показаниями подполковника Данзаса и сознанием поручика Геккерна, что выражения его в записках к жене Пушкина могли возродить в сем последнем щекотливость как мужа…".
Но главное заключается в том, что Бистром донес до Аудиториатского департамента упущения в работе военного суда (сегодня мы могли бы сказать о процессуальных нарушениях и недостатках следствия). Генерал указал, на то, что, “не спрошена <…> жена умершего камергера Пушкина; не истребованы к делу записки к ней поручика барона Геккерна, которые, между прочим, были начальной причиной раздражения Пушкина; не взято надлежащего засвидетельствования о причине смерти камергера Пушкина; не истребован был в суд особый переводчик писем и записок с французского языка, а сделаны те переводы самими членами суда с многими ошибками, почему хотя бы и следовало возвратить означенное дело для изъясненных пополнений, но как главные преступления подсудимых достаточно объясняются, то, дабы не замедлять дальнейшее его представления, он, генерал, адъютант Бистром, решился препроводить оное в таком виде, в каком есть”.
Один из главных документов военно-судного дела является, конечно же, определение Аудиоториатского департамента военного министерства для “всеподданнейшего доклада государю императору”. В итоге определение Генерал-Аудиториата А.И. Ноинского от 17 марта 1837 года предлагало: Геккерена, «лишив чинов и приобретенного им Российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению Инспекторского Департамента», в отношении секунданта Пушкина подполковника Данзаса предлагалось, принимая во внимание его боевые заслуги и иные смягчающие вину обстоятельства, ограничиться арестом ещё на 2 месяца (он уже был под арестом), после чего «обратить по-прежнему на службу»; «преступный же поступок самого Камерюнкера Пушкина по случаю его смерти предать забвению».
В примечании к определению Ноинский указал, что_ «подсудимый Геккерен при вступлении из Французских дворян в Российскую службу, на верноподданство России не присягал»._
18 марта 1837 года император Николай I конфирмировал это определение: “Быть по сему, но рядового Геккерна, как не русского поданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты”.
Несмотря на то, что суд признал Дантеса виновным в дуэли и подлежащим смертной казни, Император, утверждая приговор, счел необходимым лишить осужденного российского офицерского патента и выдворить, как иностранного подданного, за пределы России. На докладе Ноинского 18 марта того же года была начертана Высочайшая конфирмация: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты. НИКОЛАЙ».
Этот документ военно-судного дела интересен хотя бы по причине прозорливости императора в отношении прикосновенных к делу “лиц иностранных”, что, по-видимому, свидетельствует не столько о его догадливости относительно основных преддуэльных событий, сколько о его осведомленности в этом.
В принципе этим и заканчивается военно-судное дело, освященное именем великого русского поэта, хотя налаженная бюрократическая машина военного ведомства еще продолжала функционировать. И после царской конфирмации в деле есть еще несколько документов, относящихся к исполнению приговора.
Какой же главный вывод можно сделать из анализа военно-судного дела о дуэли? Ставшая традиционной оценка данного суда как суда в кавычках, как “комедии”, как спектакля, поставленного по сценарию, написанному царем, не соответствует истине. Никакой комедии не было и быть не могло; покойный поэт меньше всего походил на комедийного героя, и процесс свидетельствовал об обратном. Судьи (представители гвардейского офицерского корпуса) не думали шутить, а вынесли Дантесу смертный приговор. Суд отверг все объяснения наглых проходимцев (и Дантеса, и его приемного отца — нидерландского посланника) и в своем решении исходил из пушкинской версии о причинах дуэли.
Дантес был разжалован в рядовые солдаты и как иностранец выслан из России. Это был самый благополучный для него исход дуэльной истории. Вслед за Дантесом хотел мчаться, чтобы отомстить ему, младший брат Пушкина - Лев. Хотел отомстить Дантесу и сын историка Карамзина - Александр. Но Дантес остался жить. Его приемному отцу барону Геккерену Николай I дал понять, что его присутствие в Петербурге более нежелательно. Сам Дантес позже оправдывался, говоря, что он не знал, каким великим поэтом был Пушкин. Дантес утверждал, что он целился Пушкину в ноги, но случайно попал в живот. Наивное объяснение при 10 шагах друг от друга во время дуэли!
Однако также следует отметить, что Дантес вовсе не был ничтожным человеком. По линии матери он был внуком графини Елизаветы Федоровны Варцелебен, бывшей замужем за графом Александром Семеновичем Мусиным-Пушкиным (1730-1817), а Мусин-Пушкин приходился шестиюродным (!) братом Надежды Платоновны Мусиной-Пушкиной, которая была бабушкой Н.Н.Пушкиной, жены А.С.Пушкина.
Изгнанный из пределов России, Дантес уехал во Францию. Русские, жившие во Франции, не пускали убийцу Пушкина к себе на порог.
Но дальнейшую свою карьеру пробивной, ловкий и беспринципный Дантес все же сделал. После смерти в 1843 жены Екатерины Гончаровой, старшей сестры Натальи Николаевны Пушкиной (между прочим, Екатерина была почти на 3 года старше Дантеса), Дантес занялся политической деятельностью.
К 1850 году он стал у себя в Эльзасе человеком известным, избранным в Учредительное собрание. А в 1852 году он уже известен главе государства Людовику-Наполеону, племяннику Наполеона Бонапарта, который отправляет Дантеса на дипломатические неофициальные переговоры, в частности с Николаем I (!). Представить себе - убийца Пушкина, разжалованный и высланный из России царем, ведет с ним переговоры!!! Поистине, наглость Дантеса не имела границ. Николай I принял бывшего кавалергарда в Потсдаме и имел с ним продолжительный разговор, полушутливо называя его “господин посол”. Хотя официально подчеркивалось, что император принимает Дантеса не как представителя иностранной державы, а как бывшего офицера его гвардии, осужденного и помилованного. Дантес успешно выполнил поручение и был назначен сенатором. Это был большой взлет в 40 лет. Однако дальше он не вырос, хотя имел всегда большие связи. Он стал прекрасным оратором, но образования ему не хватало. В сенате он выступал против Виктора Гюго, Гарибальди, призывал к свержению Парижской Коммуны в 1871 году. Одним словом, известный реакционер. Затем он стал мэром городка Сульца в Эльзасе и крупным удачливым дельцом, оставаясь мелочным человеком.
Дантес прожил 83 года, умер в 1895 году и похоронен в Сульце, рядом с женой и приемным отцом бароном Геккереном, умершим в 93 года в 1884 году.
Сам Дантес был доволен своей судьбой, считая, что если бы не несчастный поединок с Пушкиным, то он мог бы рассчитывать в России на незавидное будущее командира полка где-нибудь в провинции с большой семьей и небольшими средствами
Угрызения совести по поводу убийства им Пушкина не мучили Дантеса, хотя время от времени ему напоминали об этом русские, с которыми он встречался. Дантес обычно подчеркивал собеседнику, что невольно (!) причиненная им смерть великому поэту тяготит его. Кстати, его бывший секундант виконт д’Аршиак был убит нечаянно на охоте в 1851 году.
Подчеркивая собственную значимость, Дантес говорил, что и Пушкин мог убить его, а ведь он позднее стал сенатором. Конечно, убийство Пушкина он не афишировал и отказывался давать интервью по поводу дуэли. С Дантесом встречался Немирович-Данченко и беседовал с ним, но интерес русских к Дантесу был особого свойства. Так интересуются каким-нибудь музейным экспонатом.
И все-таки возмездие настигло Дантеса еще при жизни, в его собственном доме, в образе его третьей дочери Леони-Шарлотты, родившейся 4 апреля 1840 года. Будучи наполовину русской и племянницей Натальи Гончаровой, жены Пушкина, она блестяще знала русский язык в отличие от своих сестер и брата. Свою жизнь Леони посвятила памяти Пушкина, знала наизусть многие его стихи. Вместо распятия в ее комнате висел портрет Пушкина. Можно представить чувства Дантеса, когда он заходил в комнату своей странной дочери. Мать, Екатерина Николаевна, была к дочери довольно холодна. Леони своей любовью к Пушкину бесила отца, она даже имела смелость называть его в лицо УБИЙЦЕЙ! Пока это продолжалось, душевного спокойствия у Дантеса, конечно, не могло быть. Он избегал встречаться с дочерью за обеденным столом. Леони прямо подчеркивала отцу, что, выходя на дуэль с Пушкиным, он целился в сердце русской культуры. И это говорила Дантесу его родная дочь. Взбешенный Дантес кричал Леони, чтобы она не строила из себя казака.
Леони была красавицей, умницей, изучала иностранные языки, сама сочиняла стихи. Много лет спустя ее брат Жорж очень тепло отозвался о Леони. Своей любовью к Пушкину дочь довела отца до исступления, и у него не выдержали нервы. Дантес стал жаловаться, что Леони будто бы поклялась свести его в могилу за дуэль с Пушкиным. Используя свои связи, сенатор Дантес в конце концов сумел упрятать Леони-Шарлотту в психлечебницу на том основании, что девушка испытывает “ненормальную любовь к покойному дядьке”, то есть к великому Пушкину. Странный диагноз! Как сейчас выражается молодежь, “достала” его Леони. К сожалению, она умерла от душевной болезни в 1888 году.
И хотя сейчас в Сульце находится 3-этажный дом Дантеса и даже есть улица его имени (!), возмездие в образе его родной дочери настигло Дантеса еще при жизни, не говоря уже о вечном проклятии его имени.
При подготовке публикации были использованы материалы из книги Анатолия Наумова «Посмертно подсудимый. Дело колежского асессора А.С. Пушкина», М.: изд-во «РИПОЛ классик», 2011.